Перейти до основного вмісту

Позначка: произведение

Must read: Тони Моррисон. «Возлюбленная»

Роман «Возлюбленная» основан на реальных событиях. В основу произведения легла история, произошедшая в штате Огайо во второй половине XIX века. В романе описана судьба чернокожей рабыни Сэти, сбежавшей от хозяина. Когда беглянку все-таки отыскали, Сэти решается на страшный поступок – перерезает горло собственной двухлетней дочери, чтобы девочка не повторила ее судьбу. Роман о том, как трудно порой бывает вырвать из сердца память о прошлом, о генетической памяти, и обиду, которую никогда не смогут оправдать слова о равенстве белых и темнокожих американцев.

Серия: Лауреаты

Издательство: «Фабула»

Количество страниц: 368

Язык: украинский

«В романе «Возлюбленная» я попыталась сказать: давайте избавимся таких понятий, как «женщина-раба» и «ребенок-раб», и будем говорить о людях с именами, таких, как вы и я. Что чувствует раб? Что он может сделать? Очевидно, что это ситуация, в которой у вас нет никакой власти. И если вы решите, что не намерены становиться жертвой, это невероятный риск. Наконец вы неизбежно сделаете нечто ужасное. Но не только. При этом вы рискуете собой, стремясь изменить свою судьбу. Это одно из главных сражений в вашей жизни».

Клаудиа Дрейфус, интервью с Тони Моррисон для «Нью-Йорк Таймс».

Отрывок из книги:

Бебі Сагз навіть голови не підняла. Вона чула, як пішли хлопці, але не ворухнулася. І не тому, що була хвора. Її дивувало, чому онукам знадобилося стільки часу, аби зрозуміти, що не кожен будинок на Блустоун­роуд схожий на їхній. Вона перебувала між мерзенністю життя і нікчемністю смерті, та ані саме життя, ані його завершення її не цікавили, і втеча двох хлопців її аж ніяк не налякала. Її минуле було таким самим, як і теперішнє,— нестерпним,— і оскільки вона знала, що смерть — то лише забуття, вона спрямовувала ту невеличку кількість енергії, що в неї лишилася, на роздуми про кольори.

— Покажи мені щось лавандове, якщо є. А якщо немає, то рожеве.

І Сет слухняно показувала, що б то не було: клаптик тканини чи власний язик. Зима в Огайо особливо важка, якщо зголоднів за кольорами. Події розгорталися лише на небі, втім, марно було сподіватися, що небокрай Цинциннаті сповнить життя радощами. Тож Сет і її дівчинка Денвер робили для старої все що могли і все, що дозволяв будинок. Разом вони вели безупинну боротьбу проти жорстокої поведінки цього місця, проти перекинутих відер з помиями, ляпанців по спині, смердючого повітря.

Бебі Сагз померла незабаром після того як втекли хлопці, так і не виявивши зацікавленості ані до того, що вони пішли, ані до того, що мусить піти вона сама. Сет і Денвер одразу ж вирішили покласти край цькуванню, викликавши духа і притягнувши його до відповіді. Може, розмова, думали вони, обмін думками чи щось на кшталт цього допоможе. Тож вони взялися за руки і промовили:

— Приходь. Приходь. Можеш показатися.

Буфет зробив крок уперед, але більше нічого не сталося.

— Мабуть, бабуся Бебі не дозволяє,— припустила Денвер. Їй було десять років, і вона досі сердилася на Бебі Сагз, що та померла.

Сет розплющила очі.

— Сумніваюся.

— То чому ж вона не з’являється?

— Ти забула, яка вона маленька,— відповіла мати.— Їй і двох років не було, коли вона померла. Замала, аби щось зрозуміти.

— А може, вона і не хоче розуміти,— не погодилася Денвер.

— Може. От якби вона з’явилася, я б їй пояснила.— Сет відпустила доньчину руку, і вони разом відсунули буфет на місце, до стіни.

За вікном візник шмагнув коня батогом, змушу­ючи перейти на галоп,— саме так завжди робили місцеві, минаючи № 124.

— Вона хоч і дитина, а прокляття у неї сильні,— сказала Денвер.

— Не сильніші за моє кохання до неї,— відповіла Сет, і знову повернулися спогади. Приємна прохолода необробленого надгробка, до якого вона притулилася, піднявшись навшпиньки, широко розвела коліна, мов між ними була могила. Камінь був рожевий, як нігті, з украпленнями блискучих уламків. «Десять хвилин,— сказав він.— Маєш десять хвилин. Я зроб­лю безкоштовно».

Десять хвилин на шість літер. Іще б десять, і во­на б отримала «ніжно» на додачу? Вона навіть не наважилася спитати, але потім часто думала, чи, бува, не було це можливо? Скажімо, двадцять хвилин чи півгодини, і вона б мала вигравіюваним на надгробку своєї дитини все цілком,— те, що пастор каже на похоронах (усе, що і має бути сказано): «Ніжно кохана». Але вона отримала лише те, про що змогла домовитись, лише одне­єдине слово, яке мало значення. Думала, що цього вистачить, віддалася гравіювальнику серед могил, а його юний син дивився з таким старим гнівом на обличчі і з таким новим апетитом. Мало вистачити. Щоб відповісти іще одному пастору, іще одному аболіціоністу і місту, повному зневаги.

Шукаючи спокою для своєї душі, вона геть забула про іншу,— про душу своєї дівчинки. Хто б міг подумати, що мала може ховати в собі стільки люті? Виявилося, що віддатися серед могил гравіювальнику на очах у його сина — недостатньо. Їй довелося не тільки жити всі ці роки в домі, зараженому нестямою дитини, якій перерізали горлянку, ще й ті десять хвилин, які вона провела притиснутою до каменю кольору вранішньої зорі, усипаного зірковими блискітками, з широко розведеними, немов могила, колінами, виявилися довшими за все її життя, більш живими, більш пульсуючими, ніж кров дитини, якою, немов олією, просякли пальці.

— Можна переїхати,— якось запропонувала вона свекрусі.

— А в чому сенс? — запитала Бебі Сагз.— Тут повно будинків, сповнених негритянським сумом під самий дах. Нам іще пощастило, що наш дух — дитина. А якби прийшов дух мого чоловіка? Або твого? Не кажи мені нічого. Тобі пощастило. У тебе троє лишилося. Троє тримаються за твою спідницю, і лише одне бешкетує на тому боці. Май вдячність. Я мала восьмеро. І всі до єдиного пішли від мене. Чотирьох забрали, чотирьох прогнали, і всі, гадаю, не дають комусь спокою.— Бебі Сагз потерла брови: — Моя першенька. Усе, що я пам’ятаю про неї,— як вона любила запечену скоринку хліба. Можеш таке уявити? Восьмеро дітей, і це все, що я пам’ятаю.

— Це все, що ви дозволяєте собі пам’ятати,— сказала їй Сет, а в самої одна дитина і лишилася: хлопців прогнало мертве маля, і пам’ять про Баглара почала вже блякнути. У Говарда, принаймні, голова була такої форми, що її навряд чи забудеш. Щодо іншого, то вона докладала всіх зусиль, або пам’ятати рівно стільки, щоб не було боляче. На жаль, розум не обдуриш.

Вона могла квапливо йти полем, майже бігти, щоб швидше дістатися помпи і скоріше змити з ніг ромашковий сік. Більше ні про що і думати не могла. Спогади про чоловіка, що йшов притиснути її до грудей, були такими ж мертвими, як і нерви на спині, де шкіра задубіла, немов дошка для прання. Не було ані натяку на запах чорнила чи вишневої смоли або дубової кори, з яких їх робили. Нічого. Лише вітерець, що холодив обличчя, коли вона бігла до води. А тоді, коли вона змивала ромашковий сік водою і ганчірками, розум був зайнятий лише цим соком,— тим, як необачливо вона зрізала шлях через поле, щоб не робити зайві півмилі, і помітила, як виросли бур’яни, лише тоді, коли запекли ноги, роздряпані аж до самих колін. І ще. Хлюпіт води, черевики і панчохи на стежці, де вона їх скинула; або Хлопчик, що сьорбав воду прямо з калюжі під її ногами, і раптом «Милий Дім», що крутився, крутився, крутився перед очима, і хоча вона ненавиділа кожен листочок на цій фермі, кричати не хотілося, і будинок поставав перед нею в усій своїй безсоромній красі. Він ніколи не мав такого жахливого вигляду, як насправді, і від цього їй навіть здавалося, що пекло не таке вже й погане. Гаразд, нехай там вогонь і сіра, та приховані вони за мереживними лісочками. Хлопці, що сиділи на найпрекрасніших сикоморах у світі. Їй ставало соромно,— хіба ж можна пам’ятати чудові сикомори, що шелестіли своїми листочками, а не хлопців. Та як би вона не намагалася, щоразу сикомори перемагали, і подарувати цього своїй пам’яті вона не могла.

Харьковчанам предлагают окунуться в страсти аристократов

В издательстве «Фабула» вышло переиздание бестселлера американской писательницы Эдит Вортон «Эпоха невинности».

Эдит Вортон (1862 – 1937) – выдающаяся романистка, автор тринадцати романов, самым известным из которых является «Эпоха невинности». Именно за это произведение писательница в 1921 году стала первой женщиной, удостоенной Пулитцеровской премии. 

В произведении описывается жизнь высшего света Нью-Йорка конца 19 века. В основу романа положена история любви представителя элиты Ньюленда Арчера и графини Эллен Оленской, которой и пришлось в итоге пожертвовать своим счастьем ради покоя окружающих. Читатели узнают, какие драмы скрывались за блеском и невозмутимостью чопорных аристократов…

Эдит Вортон родилась в Нью-Йорке, в зажиточной аристократической семье. Детство и юность будущая писательница провела в Европе, где сошлась со многими знаменитыми литераторами того времени. В годы Первой мировой войны Эдит Вортон работала журналисткой «Таймс», почти постоянно находясь на линии фронта. За самоотверженную помощь беженцам из районов боевых действий в 1916 году правительство Франции наградило писательницу орденом Почетного легиона. 

Несколько книг Эдит Уортон положены в основу фильмов и сериалов, среди которых особое место занимает блестящая экранизация «Эпохи невинности», которую снят в 1993 году Мартин Скорсезе с Мишель Пфайффер и Вайноной Райдер в главных ролях. Фильм собрал огромное количество престижных наград и премий, и залогом его успеха стали, прежде всего, замечательный сюжет и мастерство Эдит Вортон.

Подробнее о книге читайте здесь.

От Гамлета до индейцев. Кто чаще появляется на телеэкране

В ТОП-10 лидирует Уильям Шекспир, произведения которого выдержали 768 экранизаций.

Персонажей, созданных британским драматургом, в свое время играли Элизабет Тейлор, Вуди Аллен, Сергей Бондарчук. Фильмы, снятые по произведениям Шекспира, неоднократно получали престижные премии киноакадемий. В частности, «Гамлет» с Лоуренсом Оливье стал обладателем четыре«Оскаров», а кинолента «Влюбленный Шекспир» получила целых семь золотых статуэток.

На втором месте – Чарлз Диккенс. Его произведения экранизировали 287 раз.

По книге «Рождественская история» режиссер Роберт Земекис даже снял 3D-мультфильм, в котором в трех ипостасях сыграл актер Джим Кэрри.

Также в фильмах, снятых по произведениям Диккенса, снимались Билл Мюррей, Роберт де Ниро и даже персонажи Маппет-шоу.

На третьей строчке – Антон Чехов, книги которого переносили на экраны 287 раз.
Роли чеховских персонажей исполняли Фаина Раневская, Олег Янковский, Никита Михалков, Иннокентий Смоктуновский. Фильм «Мой ласковый и нежный зверь» (1978) номинировалась на Пальмовую ветвь, «Очи черные» (1987) – на «Оскара» и «Золотой глобус».

Четвертое место принадлежит Александру Дюма-отцу, герои которого отметились в 230 фильмах.

Наиболее популярное произведение – «Три мушкетера» – экранизировали более сотни раз, а в роли Д’Артаньяна в разные годы блистали Дуглас Фэрбенкс, Жан Маре, Майкл Йорк и Михаил Боярский.

На пятом месте рейтинга – Эдгар Аллан По. Его произведения экранизировали 220 раз.

Фильмы, снятые режиссером Федерико Феллини, признаны классикой жанра. 

Шестую строчку занимает Роберт Луис Стивенсон, произведения которого переносили на экран 215 раз. 

Наиболее популярным считается роман «Остров сокровищ», а  повесть о Джекиле и Хайде легла в основу около ста кинолент.

Седьмое место – у писателя Артура Конан Дойла, книги которого экранизировали 214 раз.

Самыми известными считаются рассказы о сыщике Шерлоке Холмсе, по которым снято множество вариаций. В разные годы его роль исполняли Джон Бэрримор, Руперт Эверетт, Василий Ливанов. Более того: Шерлок Холмс попал в Книгу рекордов Гиннесса как самый экранизируемый персонаж.

Восьмую строчку занимает Ханс Кристиан Андерсен. Персонажи произведений датского сказочника появлялись в 202 кинокартинах и мультфильмах.

Девятое место в рейтинге также занимают сказочники, только на этот раз немецкие – братья Гримм. На их «счету» – 197 экранизаций. Одна только сказка о Белоснежке выходила на экраны более 30 раз.

Замыкает ТОП-10 О.Генри, произведения которого экранизировали 196 раз.

Наиболее часто режиссеры выбирали для работы его рассказы «Дары волхвов», «Вождь краснокожих» и «Последний лист».


Всі права захищені. "GX" 2015-2025. Відповідальність за зміст реклами несе рекламодавець. Думка авторів може не збігатися з думкою редакції.